Беседка ver. 2.0 (18+)

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Беседка ver. 2.0 (18+) » Литературная страничка » Что нынче почитать можно?


Что нынче почитать можно?

Сообщений 81 страница 100 из 1000

81

Чугайстер написал(а):

Я писал серьезно.


А из художественной, философской или и т.п. литературы, что-то повлияло?

0

82

Strannik написал(а):

А из художественной, философской или и т.п. литературы, что-то повлияло?


Много и по чуть чуть. Всё не вспомню и не смогу вместить ни 5, ни в 25 книг.

А такой одной книги чтоб прочитал и сразу ах, я изменился и больше не буду плевать в чужой суп на общаговской кухне не было.

Отредактировано Чугайстер (2017-04-03 23:38:44)

0

83

Strannik написал(а):

Друзья, а давайте поделимся книгами которые больше всего повлияли на ваше развитие, жизнь, ну так, например топ из 3-5 книг.


К.Кастанеда!

Соответственно том 1, том 2... том 5. Вот и набралось 5 книг!

0

84

Скажу о себе.
Первая книга по хронологии, которая произвела на меня очень сильный эффект, была Путешествие в Икстлан, Кастанеды.
Вторая по хронологии - Философские Сказки, Козлова.
Третья по хронологии - Новый Завет.

0

85

В глазах министра мелькнуло торжество. Он уже чувствовал себя победителем...
       
      - Правильный подход - выбросить великое духовное наследие на свалку! - продолжал Губарев, - Всё целиком. Я больше не позволю портить наших детей русской так называемой литературой. Все эти метания нравственных импотентов в трех соснах не представляют никакой ценности для нового общества! Чему мы хотим научить будущие поколения? Бездеятельному оплакиванию своей горькой судьбы? Подражание героям, неспособным совершить малейшее усилие? Столкнулся с обстоятельствами, метнулся пару раз туда-сюда, сложил руки и помер, разочарованный в жизни... В русской литературе деятельны и активны бывают только мерзавцы, и то лишь изредка. Человек достойный там никогда ничего не делает, он занят переживанием своей трагедии. Драма из жизни улиток... Знаете, почему Раскольников потерпел крах? Отчего он мучался весь роман? Не оттого, что согрешил, убив старуху. Нет, все дело в том, что он поставил перед собой цель, пусть преступную и дурацкую, приложил сознательные усилия и выполнил задуманное. Вот это и есть главный грех в русской литературе, после такого не живут. Ну, на то он и преступник. Остальные не напрягаются вовсе. "Вы меня любите, я вас люблю, но мы не можем быть вместе". Почему не можем, как смочь? Ответа не бывает никогда. Счастливого конца тоже не бывает никогда. Жизнь - болото, оптимизм - глупость, действие - грех, у хороших людей ничего не получается кроме нытья. Это мы хотим донести до будущих строителей нового мира?
       
      Министр сидел как на собственных похоронах. Ему теперь было уже не до духовного наследия. Губарев, меж тем, продолжал изобличать русскую литературу, коснувшись даже "неактуальных сказок про торжество дураков и лежебок". Напоследок он обратился ко мне:
       
      - Я вас больше не задерживаю, коллега. К концу месяца представьте мне готовый список с обоснованием. До свидания!
       
      Вот так наши дети остались без литературной классики. Взамен они получили чужих героев - уверенных, деятельных и полных оптимизма. Я отбирал их собственными руками. Это было много лет назад, и теперь, когда я ловлю себя на мысли, что нынешние молодые люди похожи на пришельцев из неведомой страны, память всегда обращается к тому дню. Диктатор назначил меня Дантесом и я, кажется, не промахнулся. (с)

Отредактировано Чугайстер (2017-04-06 22:52:43)

0

86

Strannik написал(а):

Путешествие в Икстлан


Я после неё ходил два месяца оглушенным. Именно там он начал обучать Карлуччу контролируемым сновидениям, остановке мира, "увидеть во сне свои руки", вот это вот всё!

0

87

Абгемахт написал(а):

Я после неё ходил два месяца оглушенным.


Да, книга способна оказать колоссальный эффект на мировоззрение.

0

88

Strannik написал(а):

Да, книга способна оказать колоссальный эффект на мировоззрение.


Я не помню в каком томе вся группа дона Хуана ушла, сгорев огнём изнутри, но после прочтения меня такая тоска взяла. И это не было из-за расставания с полюбившимися героями, отнюдь, это было нечто больше. Как будто какая-то часть моей души знала - да, это правда. Единицы смогут пролететь мимо клюва Орла, всем же другим (99,999 % людей) после смерти судьба - послужить ему кормом.

Вообще с Кастанедой с единственным было ощущение Правды во время чтения. Поэтому я ни с кем никогда по поводу К.К не вступаю в спор. Я просто знаю, что всё написанное - правда.

0

89

Абгемахт написал(а):

Я не помню в каком томе вся группа дона Хуана ушла, сгорев огнём изнутри, но после прочтения меня такая тоска взяла. И это не было из-за расставания с полюбившимися героями, отнюдь, это было нечто больше. Как будто какая-то часть моей души знала - да, это правда.


Я как-то уже говорил, что читать К.К. начал в детстве. Так сложилось. Потом много раз перечитывал, особенно 3, 4 и 10 том. Когда узнал, что К.К. умер было ощущение что расстался с очень близким, но старшим другом.

Отредактировано Strannik (2017-04-07 01:14:32)

0

90

Наткнулся на весьма любопытную книгу "Синдром предков". Буду читать, потом расскажу стоит ли она потраченного времени!

Описание:

Каждый из нас является звеном в цепи поколений, и порой нам приходится, к собственному удивлению, «оплачивать долги» наших предков. Эта своеобразная «невидимая преданность семье» подталкивает нас к неосознанному повторению приятных ситуаций или печальных событий. Мы менее свободны, чем полагаем, но у нас есть возможность отвоевать свою свободу и избежать роковых повторений в нашей семейной истории, поняв сложные хитросплетения в собственной семье.
Эта книга во Франции выдержала 14 изданий. Она является результатом двадцатилетней научной-деятельности и клинической практики Анн Анселин Шутценбергер. Случаи, которые она приводит, по драматизму, эмоциональному накалу и таинственности превосходят самые смелые фантазии авторов готических романов. Иногда они шокируют, иногда пронзают острой болью и всегда напоминают о том, что каждый из нас является частью общей для всех истории и даже самые отдаленные события гораздо ближе к отдельному человеку, чем можно себе представить.
Исследовательский и терапевтический аспект книги представляет обоснования тех явлений, с которыми автор работает с помощью своего метода — трансгенерационной психогенеалогической концептуальной терапии. Один из основных его «инструментов» — геносоциограммы — позволяет распутать сложный клубок семейных историй, выявить связи между поколениями и прервать цепь бессознательных повторений, чтобы человек мог осознать собственное предназначение и использовать свой шанс в жизни.

0

91

Толстой сел за работу над «Анной Карениной» под впечатлением от прозы Пушкина. Об этом говорят и свидетельства Софьи Толстой, и собственные записи автора. В письме литературному критику Николаю Страхову Толстой сообщал: «...Я как-то после работы взял этот том Пушкина и, как всегда (кажется, седьмой раз), перечел всего, не в силах был оторваться и как будто вновь читал. Но мало того, он как будто разрешил все мои сомнения. Не только Пушкиным прежде, но ничем я, кажется, никогда я так не восхищался: “Выстрел”, “Египетские ночи”, “Капитанская дочка”!!! И там есть отрывок “Гости собирались на дачу”. Я невольно, нечаянно, сам не зная зачем и что будет, задумал лица и события, стал продолжать, потом, разумеется, изменил, и вдруг завязалось так красиво и круто, что вышел роман, который я нынче кончил начерно, роман очень живой, горячий и законченный, которым я очень доволен и который будет готов, если бог даст здоровья, через две недели». Но через две недели роман не был готов — Толстой продолжал работать над «Анной Карениной» ещё три года.

0

92

Вопрос читавшим "Эру милосердия" Вайнеров: там известно, кем Шарапов был до войны?

Как-то вдруг тюкнуло в голову, что он ведь реально мог тапёрить за пианино в ресторане (обратного в фильме не сказано, а играть-то он умеет и "Мурку", и классику)...

0

93

Kovshanov написал(а):

Как-то вдруг тюкнуло в голову, что он ведь реально мог тапёрить за пианино в ресторане (обратного в фильме не сказано, а играть-то он умеет и "Мурку", и классику)...


В книге не было, как Шарапов у них на малине на пианино играл, это чисто придумка Говорухина. Книжный Шарапов с киношным стыковался мало. Во-первых, блондин; во-вторых, по физике они разные. Книжный Шарапов до пятидесяти раз за линию фронта ходил, несколько раз возвращался с "языком" на плече, чего, глядя на Конкина, никогда в жизни не подумаешь. Говорухин планировал на роль Шарапова - Бортника, который потом сыграл Промокашку. Вот глядя на того, веришь, что он мог "языка" спеленать. Конкина Говорухину навалялило наше киноруководство.

А вот глядя на Конкина, подумать, что Шарапов до войны воспитывался в интеллигентской семье со всеми этими пианино, можно легко. Поэтому и придумали эту сцену. Таково моё мнение!

0

94

Еженедельный дайджест новинок самиздатовской фантастики Рунета.

0

95

Kovshanov написал(а):

Как-то вдруг тюкнуло в голову, что он ведь реально мог тапёрить за пианино в ресторане (обратного в фильме не сказано, а играть-то он умеет и "Мурку", и классику)...

- Читал, но очень давно и на этом внимание не заострял. А так то - я не поклонник "шансона", но текст "Мурки" знаю в двух вариантах, жена ("шансон" ненавидит) училась в детской музыкальной школе на классе фортепиано - так знает в трёх (хоть мелодия там и одна).)))

0

96

"Мало что в жизни я люблю больше отечественных суффиксов".

Писатель, литературовед и критик Александр Генис, который более 35 лет живёт и работает в Америке, в своей книге «Уроки чтения. Камасутра книжника» посвятил целую главу языковым радостям, которых русским людям так не хватает в английском.

Шибболет

Во дни сомнений, — не вникая в смысл, зубрил я в восьмом классе, — во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины, — повторял я, когда подрос, — ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык! Не будь тебя, — утешаю я себя сейчас, — как не впасть в отчаяние при виде всего, что совершается дома?

Я и не впадаю, хотя все еще не могу понять, что уж такого особо правдивого и свободного у языка, на котором бегло говорил Ленин, с акцентом — Сталин и ужасно — Жириновский. Зато я горячо разделяю тезис про поддержку и опору, ибо, живя, как Тургенев, за границей, привык к тому, что русский язык способен заменить Родину.

* * *

— По-английски, — вздохнула переводчица, — все русские — хамы.

— ?! — вспыхнул я.

— Вы говорите «please», — пояснила она, — в тысячу раз реже, чем следует. Но это — не ваша вина, а наша. Вернее — нашего языка, который одним словом заменяет бесчисленные русские способы вежливо выражаться даже по фене и матом. Чтобы слыть учтивым, вам достаточно назвать селедку «селедочкой», чего на английский не переведешь вовсе. Ведь «маленькая селедка» — это малёк, а не универсальная закуска, славное застолье, задушевный разговор до утра — короче, всё то, за чем слависты ездят в Москву и сидят на ее кухнях.

— А то! — обрадовался я и решил перечислить языковые радости, которых русским не хватает в английском.

В университете жена-сокурсница писала диплом «Уменьшительно-ласкательные суффиксы», а я — «Мениппея у Булгакова». Тогда я над ней смеялся, теперь завидую, и мы о них до сих пор говорим часами, ибо мало что в жизни я люблю больше отечественных суффиксов. В каждом хранится поэма, тайна и сюжет.

Если взять кота и раскормить его, как это случилось с моим Геродотом, в «котяру», то он станет существенно больше — и еще лучше. «Водяра» — крепче водки и ближе к сердцу. «Сучара» топчется на границе между хвалой и бранью. Одно тут не исключает другого, так как в этом суффиксе слышится невольное уважение, позволившее мне приободриться, когда я прочел про себя в Интернете: «Жидяра хуже грузина».

Попробуйте обойтись без суффиксов, и ваша речь уподобится голосу автомобильного навигатора, который не умеет, как, впрочем, и многие другие, склонять числительные и походить на человека. Приделав к слову необязательный кончик, мы дирижируем отношениями с тем же успехом, с каким японцы распределяют поклоны, тайцы — улыбки, французы — поцелуи и американцы — зарплату. Суффиксы утраивают русский словарь, придавая каждому слову синоним и антоним, причем сразу. Хорошо или плохо быть «субчиком», как я понял еще пионером, зависит от того, кто тебя так зовет — учительница или подружка. Дело в том, что в русском языке, как и в русской жизни, нет ничего нейтрального. Каждая грамматическая категория, даже такая природная, как род, — себе на уме.

— «Умником», — тонко заметил Михаил Эпштейн, — мы называем дурака, а «умницей» — умного, в том числе — мужчину.

Все потому, что русский язык нужен не для того, чтобы мысль донести, а для того, чтобы ее размазать, снабдив оговорками придаточных предложений, которые никак не отпускают читателя, порывающегося, но не решающегося уйти, хотя он и хозяевам надоел, и сам устал топтаться в дверях.

«Бойся, — предупреждает пословица, — гостя не сидящего, а стоящего».

На пороге, говорил Бахтин, заразивший меня мениппеей, общение клубится, вихрится и не кончается — ни у Достоевского, ни у Толстого. На многотомном фоне родной словесности лаконизм кажется переводом с английского, как у Довлатова, который учился ему у американских авторов задолго до того, как к ним переехал.

Различия нагляднее всего в диалоге, который не случайно достиг драматического совершенства на языке Шекспира.

* * *

С тех пор как аудиозапись вытеснила алфавит, всякий язык перестает быть письменным. Теперь это особое искусство, вроде балета. Сплясать ведь может и медведь, но чтобы выделывать балетные па, надо долго учиться. Понимать их тоже непросто, особенно тогда, когда балерина, объяснял Баланчин, изображает руками Правосудие.

Между устным и письменным словом много градаций. Одна из них — тот псевдоустный язык, которым сперва заговорили герои Хемингуэя, а теперь — персонажи сериалов. Их язык не имитирует устную речь, а выдает себя за нее так искусно, что мы и впрямь верим, что сами говорим не хуже.

Оттачивая прямую речь, диалог упразднил ремарки. Англоязычный автор обходится предельно скупым «Он сказал» (He said) там, где наш что-нибудь добавит:

— Ага! — опомнился Иван.

— О-о, — всплакнула Анна.

— ?! — вскочил Петр.

Нам важно поднять эмоциональный градус диалога, тогда как телеграфный английский доверяет ситуации. Считается, что она сама подскажет нужную интонацию или, что еще лучше, без нее обойдется. Нулевая эмоция — непременная черта любого вестерна, включая отечественные. Лучшая реплика в «Белом солнце пустыни» — «Стреляют», но она принадлежит иностранцу.

Русские не только говорят, но и пишут иначе. Чтобы воссоздать наш диалог, нужна оргия знаков препинания.
Тот же Довлатов уверял, что пунктуацию каждый автор придумывает сам, и бесился, когда ему её исправляли. Я тоже считаю, что пунктуация не подчиняется корректорам. Все знаки, кроме точки, — : ( ) . ! ; : ? , " ... " , — условны, недостаточны и произвольны. Они — отчаянная попытка писателя хоть как-то освоить нашу интонацию, безмерно щедрую на оттенки. Не так в английском, где и запятую редко встретишь, восклицательный знак на клавиатуре не найдешь, а точку с запятой, как сказал Воннегут, ставят лишь для того, чтобы показать, что автор учился в колледже.

Русские (кто умеет) пишут, как говорят: кудряво, со значением, но не обязательно со смыслом. Речь строится на перепадах эмоций, объединяется тональностью и требует для записи почти нотной грамоты. Результат настолько укоренен в родной почве, что перевести его можно лишь с письменного языка обратно на устный, что и доказал игравший Обломова Табаков в разговоре со старым слугой.

— Другой — кого ты разумеешь — есть голь окаянная. Вон Лягачев возьмет линейку под мышку да две рубашки в носовой платок и идет... «Куда, мол, ты?» — «Переезжаю», — говорит. Вот это так «другой»! А я, по-твоему, «другой» — а?

Захар потерял решительно всякую способность понять речь Обломова; но губы у него вздулись от внутреннего волнения; патетическая сцена гремела, как туча над головой его.

Больше всего я завидую глаголам: в английском ими, если захочет, может стать почти любое слово. Другим языкам приходится труднее. В Австралии, например, есть язык аборигенов, который пользуется всего тремя глаголами, которые все за них делают. Нам хватает одного, но он — неприличный. В остальных случаях мы пользуемся тире, сшивая им существительные, которых поэтам часто хватает на стихи:

Ночь. Улица. Фонарь. Аптека.

Бессонница. Гомер. Тугие паруса.

Оставив работу читателю, автор не экономит на очевидном, как телеграф, а нанизывает слова, словно четки. Или почки: смысл разбухает, прорастает, распускается сам по себе, без принуждения глагола. Избегая его сужающего насилия, русский язык умеет то, что редко доступно английскому: менять порядок слов. Эта драгоценная семантическая вибрация способна перевести стрелки текста, направив его по новому пути.

Восторг синтаксической свободы я впервые осознал еще студентом, когда бился над несчастной мениппеей (хорошо, что по дороге в эмиграцию таможенники Бреста выбросили мой диплом вместе с «Иваном Денисовичем», чтобы не загрязнять Запад). Больше бахтинской меня окрылила булгаковская поэтика, ключом к которой служило безошибочное сочетание последних трех слов в знаменитой фразе из первой главы «Мастера и Маргариты»:

В тот час, когда уж, кажется, и сил не было дышать, когда солнце, раскалив Москву, в сухом тумане валилось куда-то за Садовое кольцо, — никто не пришел под липы, никто не сел на скамейку, пуста была аллея.

Три возможных варианта содержат три жанровых потенциала.

1. Аллея была пуста — ничего не значит, звучит нейтрально и требует продолжения, как любая история с криминальным сюжетом или надеждой на него.

2. Была пуста аллея — можно спеть, она могла бы стать зачином душещипательного городского романса.

3. Пуста была аллея — роковая фраза. Приподнятая до иронической многозначительности, она не исключает насмешки над собственной мелодраматичностью. Этакий провинциальный театр, знающий себе истинную цену, но не стесняющийся настаивать на ней. Стиль не Воланда, а Коровьева — мелкого беса, голос которого рассказчик берет на прокат каждый раз, когда ему нужно незаметно высмеять героев.

Но главное, что все это богатство, с которым не справились три английских перевода, досталось нам, как благодать, без труда и даром — по наследству.

* * *

Чужой язык кажется логичным, потому что ты учишь его грамматику. Свой — загадка, потому что ты его знаешь, не изучив. Что позволяет и что не позволяет русский язык, определяет цензор, который сторожевым псом сидит в мозгу — все понимает, но сказать не может, тем паче — объяснить.

Чтобы проникнуть в тайну нашего языка, надо прислушаться к тем, кто о ней не догадывается. В моем случае это — выросшие в Америке русские дети. Строго говоря, русский язык — им родной, ибо лет до трех они не догадывались о существовании другого и думали, что Микки-Маус говорит не на английском, а на мышином языке.

Со временем, однако, русский становится чужим. Ведь наш язык не рос вместе с ними. Так, сами того не зная, они оказались инвалидами русской речи. Она в них живет недоразвитым внутренним органом. Недуг этот не только невидим, но даже не слышим, ибо и те, кто говорит без акцента, пользуются ущербным языком, лишенным подтекста. О нем, как о подсознании, узнаешь не всегда, исподволь, обиняками и от противного. На чужом языке мы у́же и мельче.

Я, скажем, долго думал, что по-английски нельзя напиться, влюбиться или разойтись, потому что иностранный язык не опирался на фундамент бытийного опыта и сводился к «Have a nice day» из разговорника для тугодумов. Зато на своем языке — каждая фраза, слово, даже звук («ы!») окружены плотным контекстом, большую часть которого мы не способны втолковать чужеземцу, поскольку сами воспринимаем сказанное автоматически, впитывая смысл, словно тепло.

Внутреннее чувство языка сродни нравственному закону, который, согласно Канту, гнездится в каждом из нас, но неизвестно где и, показывает история, не обязательно у всех. Язык, как Бог, нематериален, как природа — реален, как тучи — трудноуловим. Скрываясь в межличностном пространстве, язык надо пробовать ртом, чтобы узнать, можно ли так сказать. Первый критерий — свой, последний — словарный. Безропотно подчиняясь одному, я готов воевать с другим, отказываясь, например, говорить «фо́льга», чего бы это мне ни стоило.

Репрессивный русский словарь, в отличие от сговорчивого английского, выполняет еще и социальную функцию. В обществе, упразднившем одни и истребившем другие классы, язык стал индикатором сословных различий. Когда обновленные словари обнаружили у «кофе» средний род и разрешили называть его «оно», маловажная перемена вызвала непропорциональный шок. Умение обращаться с «кофе» считалось пропуском в образованное общество. Но вот шибболет интеллигенции, удобный речевой пароль, позволяющий отличать чужих от своих, — убрали, и язык стал проще, а жизнь сложнее.

Язык, собственно, и не ищет простоты. Навязывая свою необъяснимую волю, он наделяет нас национальным сознанием. Неудивительно, что его охраняют, словно Грановитую палату, в чем я убедился, посетив Москву прошлым маем. Доехав до центра, машина застряла в пробке из-за колонны иерархов с иконами в сопровождении автоматчиков.

— День Кирилла и Мефодия, — объяснил таксист.

Он же, — подумал я, — день рождения Бродского, так что зря ОМОН сторожит русский язык: он принадлежит каждому, кто с ним справится.

+1

97

Green Bear:

А на майских выходных стали известны лауреаты премий, вручаемых на конвенте "Интерпресскон". В этом году список наград пополнила награда "Одиссей" - имени Звягинцева за альтернативную историю. Как никак, цикл "Одиссей покидает Итаку" стал знаковым в отечественной фантастике, уж в жанре альтернативной истории - точно.

Интерпресскон-2017:
[Крупная форма (роман):]
Вячеслав Рыбаков "На мохнатой спине" (планирую прочесть)
[Средняя форма (повесть):]
Олег Дивов "Абсолютные миротворцы" (прочитано)
[Малая форма (рассказ):]
Евгений Лукин "На счёт три"
[Сверхкороткий рассказ:]
Татьяна Берцева "Игры по-стариковски"
[Дебютная книга:]
Тимур Максютов "Князь из десантуры"
[Критика / публицистика:]
Антон Первушин "Сумма космонавтики. Взгляд Станислава Лема на будущее космической экспансии"
[Одиссей (Премия им. Звягинцева за альтернативную историю):]
Владислав Конюшевский "Попытка возврата" (планирую прочесть)

В номинации "романы" основная борьба совершенно ожидаемо развернулась между Олди, Рыбаковым, Лукьяненко и Водолазкиным. Позиции "старых-добрых"(тм) соавторов были сильны, однако награда досталась крайне спорному и обсуждаемому роману "На мохнатой спине". Рецензии от критиков бол-литры меня настолько вдохновили, что я уже давно приобрел текст, добрались бы еще лапы...

Повесть Дивова оказалась бесспорным лидером - более чем двухкратный отрыв от следующего претендента, Верова. Лично мне повесть понравилась, фирменная производственно-житейская ирония Дивова с легкой долей грусти. Хотя его же "Холод, голод, интеллект", тоже прошлогодний - понравился гораздо больше. Третье место разделили сразу три участника - историко-фэнтезийная повесть Белашей с их привычной любовью к фольклору и мифам, а также работы Онойко и Аренева.

С победившим рассказом Лукина я знакомился, когда подбирал своих номинантов для ИПК, но произведение тогда не запомнилось и не впечатлило. Даже средний рассказ Логинова со второго места был посильнее. Ну а четвертое место Дивова я могу прокомментировать лишь как своеобразную "плату" за успех в номинации "средняя форма". В критике чуть-чуть не дотянула до лауреатства переписка Ефремова, аккуратно собранная и оформленная. Победила же книга Первушина - космонавтика, Лем и сингулярность.

Что же до дебютов, то стоит прояснить подробнее для читателей, далеких от премий и фэндома. Роман Максютова, хоть и вышел в о-о-очень конвейерно-шлаковой форматной серии, но по отзывам - отличается в лучшую сторону от типичного продукта сего лит-завода. Да и дебютантом Максютов является только в фантастике, поскольку у него уже вышло несколько реалистических романов. Занявший второе место роман Карнишина написан небезызвестным, мягко говоря, в фант-среде блогером dir_for_live. Ему давно предлагали не ограничиваться рассказами и зарисовками, вот и появился большой текст. Дебютный и посмертный сборник Женевского завоевал почетную третью строчку в таблице голосования. Тоже по-своему знаковая книга, дань памяти безвременно ушедшему из-за тяжелой болезни, молодому и талантливому писателю-хоррорщику. Ну а четвертое место разделили две работы - про роман Огневой "Меня зовут I-45" я уже писал в рецензии, что же до Соболь, то это забавная детская история, в которой несколько раз выворачиваются наизнанку стандартные приемы-сюжеты.

0

98

Прочла Иванова "Чусовую"  и "Тобол". Рекомендую, занимательно и познавательно.

0

99

float:left Роберт М. Вегнер «Небо цвета стали»

Вот-вот по горным долинам и перевалам суровых Олекад потянутся живой гигантской нитью обозы Фургонщиков, вольного степного народа верданно, решивших вернуться на родину, даже если придется бросить вызов безжалостным кочевникам. Но загадочные и жуткие убийства, исчезновения людей, чудовищные расправы охватили зловещей сетью горную местность. И генерал Кавер Монель, командир Восточного Соединения Горной Стражи, обоснованно опасается, что путешествие верданно может превратиться в кровавую бойню в тесных долинах, на узких мостах или на крутых перевалах. Тревожится и глава местной Крысиной Норы, Эккенхард, который не имеет значительного опыта руководства и впервые попадает в столь запутанное и опасное положение. Поэтому уже знакомый читателям лейтенант Кеннет со своей ротой получает приказ проверить весь маршрут вместе с головным отрядом верданно и удостовериться, что фургоны смогут пройти на всех отрезках пути, что нигде не встретятся засады или ловушки. А Кайлеан и Дагена под чужими именами отправятся в замок Кехлорен, вокруг которого неумолимо сужается спираль убийств, и попытаются исподволь выяснить, кто или что ответственны за происходящее. Главное, самим не стать очередными жертвами или казненными лазутчиками.

Сплетая сюжетные линии Севера и Востока в "Небе цвета стали", Роберт Вегнер также окончательно уходит от сборников новелл, поворачивая историю в романное русло. Помимо лейтенанта Горной Стражи и бывших членов чаардана Ласкольника автор добавляет еще одну героиню, от лица которой мы будем далее наблюдать за событиями — юную фургонщицу Кей-Лу, младшую дочку Анд’эверса, ставшего Оком Змеи в первом караване, что спустится на возвышенность. Вместо камерных историй на сцену вступает масштабное столкновение народов и цивилизаций, где судьбы отдельных героев не стоят и ломаной монеты.
Пожалуй, можно поставить в укор автору, что выстраивая темпоритм романа, он оттянул кульминационные моменты всех сюжетных линий до финала. Из-за этого оказались немного пригашены яркие эпизоды, связанные с убийствами и магией. Поэтому плавный и последовательный рост напряжения на протяжении длительных боев между верданно и се-кохландийцами оставляет равнодушными тех читателей, чье сердце не вздрагивает от военных сцен.

Однако в остальном роман являет собой образчик эпического военно-приключенческого жанра. Особого внимания заслуживают бои между верданно и кочевниками. Каждая из сторон извлекла уроки из сражений многолетней давности. Усовершенствовала оружие, изобретала тактические приемы и хитрости. Но враг тоже не стоит на месте. В результате бой между Фургонщиками и кочевниками превращается в сложную интеллектуальную игру, в которой ставки с каждым ходом и часом повышаются, пока на кону не окажутся жизни всех бойцов. Только в этой игре льется кровь, в ней по-настоящему убивают и пощады не будет никому. Побежденных вырежут до последнего, в том числе женщин и детей. Вырежут ради самозащиты, ради алчности и процветания, ради застарелой ненависти и мести. Справедливость? Боги не знают такого слова. Зато оно известно родовым духам, духам двух разобщенных и ненавидящих друг друга племен, которые встретятся возле умирающей пленницы, которую палачи заставили следить за бойней. И к этому моменту разрешится тайна загадочных убийств, жестокая участь настигнет замок Кехлорен, а черные равнины и небо цвета стали увидят незваных и суровых гостей.

Вегнер сперва иронично, с присущим ему цинизмом, а затем эмоционально и красочно рассказывает жесткую историю, в которой воспевается верность и мужество, в которой романтику и легкомыслие смывает кровью, втаптывает в грязь. Но герои умудряются сохранить веру в чудо и свет, вопреки сгущающемуся мраку. Вопреки таинственным игрокам, готовящимся к глобальной политической и магической игре. Первые ходы сделаны. Возвышенности усеяны трупами. И нечто грядет.

Итог: качественное военное фэнтези со множеством интриг.

0

100

Какие-то коварные жидомасоны, набирают в начинающих писателей исключительно тех людей, у которых в школе, по русскому языку, была твёрдая двойка.

Приоритет отдаётся тем, кто безграмотность успешно совмещает с невежеством.

Стандартный текст выглядит примерно так:

"Миня перекосило от нелицеприятного зрелища, когда монстр заживо поедал людей. В друг элита насторожился.
– Он к чему-то готовиться, - понял я. Скрипя сердцем, я оставил свой автоматический пулемёт, и в место него взял бесшумное оружие - двухручный мечь весом в пол-сотни киллограмов."

(с)

0


Вы здесь » Беседка ver. 2.0 (18+) » Литературная страничка » Что нынче почитать можно?