Беседка ver. 2.0 (18+)

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Беседка ver. 2.0 (18+) » Литературная страничка » Что нынче почитать можно?


Что нынче почитать можно?

Сообщений 701 страница 720 из 1000

701

Исповедь ротомана

В США в возрасте 85 лет скончался Филип Рот, один из самых известных американских писателей ХХ века. «Горький» вспоминает, за что Рота любят сейчас и за что не любили на разных этапах его творчества.

https://gorky.media/wp-content/uploads/2018/05/mini-15.gif

Начнем с постыдного воспоминания — вполне в духе Филипа Рота. Это было в 2000 году; в редакцию газеты, где я тогда работал, принесли томик Филипа Рота — роман «Моя мужская правда». Я был достаточно юн и ничего еще не слышал о живом классике, а старший коллега, увидев книгу, воскликнул: «Филип Рот? Да это же наверняка будет какая-нибудь порнография!». После чего открыл текст наугад, усмехнулся и хорошо поставленным голосом прочитал: «Всякий раз, когда мяч перелетает через сетку, мне кажется, что не мяч приближается ко мне, а твой великолепный член…»

Конечно, позорно, но прочитать Филипа Рота меня заставил как раз этот фрагмент. Я и вправду решил, что это какая-то увлекательная эротика. Прочел — и остался одновременно очарован и разочарован. Разочарован потому, что коллега ткнул пальцем наугад, но попал едва ли не в единственное в книге по-настоящему эротическое описание. Очарован потому, что роман оказался совершенно гениальным, как по задумке, так и по исполнению. Тут уже сама структура прекрасна: сначала нас ждут два рассказа, такая классическая американская литература о юношестве, жизнь сложная, но все-таки легкая, тинейджерские переживания, война в Корее, первая влюбленность и так далее; а цитата — это письмо девушки главному герою, и там сплошные рассуждения о его члене. Потом рассказы заканчиваются и начинается основное действие. Речь идет о взрослой жизни того самого писателя, что написал два приведенных в начале книги текста. Этот человек начал бодро, но что-то у него в жизни не сложилось, его мучают жена и монструозный психоаналитик, у него не складывается творчество, он живет с холодной как лед вдовой мафиози, он рефлексирует и рефлексирует непрерывно, он находится в рукотворном аду, в бесконечной трагикомедии. Тогда мне показалось, что это реинкарнация Вуди Аллена, но спустя годы я понимаю, что если кто у кого и заимствовал проблематику и сюжеты, так это Аллен у Рота, а не наоборот.

На первый взгляд Филип Рот почти всегда одинаковый. Место действия — неизменный Нью-Джерси, ну или персонаж оттуда происходит и все время вспоминает родной штат. Главный герой — еврей. В первых романах — это юноша, молодой человек («Прощай, Коламбус» и «Случай Портного») потом зрелый, но рано начавший стареть мужчина (собственно «Моя мужская правда»), наконец, старик («Людское клеймо» и «Призрак уходит»). У этого героя всегда очень сложные взаимоотношения с окружением и самим собой, в ранних романах он пытается порвать с традициями своего народа и своей семьи, по мере старения героя появляются все новые и новые традиции, с которыми нужно рвать. В романах повторяются персонажи: скажем, Дэвиду Кипешу досталась целая трилогия («Грудь», «Профессор Желания» и «Умирающее животное»); Натану Цукерману — другая трилогия, потом еще несколько романов, но сперва он появляется в качестве персонажа романов главного героя в «Моей мужской правде». Мир Рота — это сложная Вселенная, где тексты и герои взаимодействуют друг с другом, и с читателем, конечно. Там всегда есть мрачноватый, порой человеконенавистнический юмор, всегда есть секс, который чаще всего доставляет дискомфорт, как, впрочем, и его отсутствие, а герои склонны все переусложнять. И их обуревают желания, страшные желания, которые подавляют волю и подчиняют разум. Помимо неудовлетворенности желаний, персонажи могут страдать от антисемитизма, а могут, наоборот, страдать от излишней толерантности общества, как, например, главный герой «Людского клейма», уволенный из университета по абсурдному обвинению в расизме. В какой-то степени это все один и тот же роман, который Рот всякий раз пишет по-новому, как подростковую прозу, а может, как антиутопию — «Заговор против Америки», где президентом США становится Линдберг и Америка превращается в подобие нацистской Германии. И, надо отметить, романы Рота — это настоящий рай для читателя, у которого хоть немного развита эмпатия. Если ты чуть-чуть готов открыть книге душу, то роман сразу начнет поглощать тебя — и вот ты уже по полной испытываешь стыд вместе с героем «Людского клейма», тебя душит липкий страх вместе с персонажами «Заговора против Америки», ты занимаешься самокопанием вместе с героями «Профессора Желания». Чтение Рота — это всегда сеанс доморощенного психоанализа: сперва тебе кажется, что это ты психоаналитик, а герой — твой пациент, но потом, как в каком-то странном фокусе, в кресле оказываешься ты сам. Это чтение всегда немного болезненно, но любовь к текстам Филипа Рота, «ротомания», действительно немного сродни мазохизму.

На ранних этапах жизни Рота постоянно в чем-то обвиняли: то в антисемитизме (уж очень он критично описывал свой еврейский мир), то в порнографии (для 1969 года подробно описывать мастурбацию в романе казалось небывалой смелостью). А еще в сексизме. Последние лет 15 он постоянно ходил в числе фаворитов у букмекеров, которые оценивают шансы писателей на получение Нобелевской премии по литературе, но из года в год ее не получал. Ротоманы всего мира ждали этого события с все тем же мазохизмом, каждый октябрь предчувствуя свое очередное поражение. С Нобелем для Рота я прошел все пять стадий принятия. Сперва я отказывался верить, гневался и возмущался всякий раз, когда упрямые шведы раз за разом отказывались вручать ему награду. Потом были торги — ну да, интеллектуалы в мире сейчас все левые, что в современных условиях означает нелюбовь к Америке, а потому у американского писателя шансы на Нобелевскую премию заведомо низки. Потом началась депрессия — я перестал верить и со смехом читал возмущенные жалобы ротоманов и ротоманок, которые каждый октябрь неизменно спрашивали: «Ну когда же дадут Нобелевскую премию Филипу Роту?».

Стадия принятия наступила в 2016 году, когда Нобеля получил Боб Дилан. По негласному принципу литературы должны чередоваться — значит, в следующий раз для Америки шанс наступит лет через 10 как минимум. А для пожилого Рота это означало практически смертный приговор всем надеждам на Нобеля. Но месяц назад забрезжила надежда: на фоне скандалов в Стокгольме пошли слухи, что в этом году могут вручить премию кому-то бесспорному — например, Роту. В итоге премию за 2018 год просто решили не вручать. Теперь уже точно не получит. А ротоманам теперь ждать нечего. Разве что выхода сериала по мотивам «Заговора против Америки», который снимает создатель «Прослушки» Дэвид Саймон.

0

702

...Второй этап — личное знакомство. В 2007 году я переехал в Москву. Пожалуй, что познакомились в издательстве «Ад Маргинем». Я подошел к нему почтительно и нерешительно, что-то промямлил: «Счастлив видеть, читаю, бесконечно уважаю». А Мамлеев очень тепло ко мне отнесся, пригласил в Переделкино, где они жили, — Юрий Витальевич и Мария Александровна, его супруга.

Я потом наезжал туда довольно часто — не один, всегда набирались попутчики — поглазеть на Мамлеева.

Кто-то (девичий голос):

— Юрий Витальевич, а скажите тост!

Мамлеев:

— За бессмертие!

Наверное, в своем потребительском, читательском эгоизме мы все жаждали видеть и слышать «мамлеевщину» — бытовую бесовщину, безумие. Но то, что жило в его текстах, отсутствовало в Мамлееве-человеке. Он не считал нужным транслировать в быту свою литературную ноту. Как если бы вообразить диктора Левитана, который у себя дома не может выйти из тембрального образа и произносит «Подайте-ка чаю» тем же голосом, которым «Сегодня! Освободили! Город! Курск!».

0

703

...«Автор повторяет сам себя, а последние главы знаменуют совершенное падение его таланта», — писали критики о «Евгении Онегине». «Роман громоздкий, рыхлый, зачем эти постоянные философские размышления, которые замедляют действие? Читать невозможно» — это про «Войну и мир». Чайковский называет «Анну Каренину» совершеннейшей пошлостью, а Некрасов сочиняет эпиграмму:

Толстой, ты доказал с терпеньем и талантом,

Что женщине не следует «гулять»

Ни с камер-юнкером, ни с флигель-адъютантом,

Когда она жена и мать.

0

704

...Кроме того, в школе очень мало рассказывают, как книги сделаны на уровне языка. Не знаю, как вам, а мне в школе не объясняли, что Толстой пишет периодами. Это сложные предложения со множеством однородных придаточных, которые наслаиваются друг на друга. Так он добивается ощущения, что в одной фразе он успевает описать весь мир, охватить взором все. Эти конструкции очень тяжелые, они нас буквально придавливают.

Мне также в школе не объясняли, что у Толстого специальный «неправильный» язык: в одной и той же фразе или в соседних стоят два одинаковых слова не потому, что у него был плохой редактор, а потому что он был против всякой книжности и специально делал язык немного корявым. Нам не объясняют даже принцип остранения — описание картины глазами человека, который ничего в происходящем не понимает. «Наташа Ростова в опере» — это прием, которым Толстой пользуется постоянно, чтобы разоблачать социальные конвенции и показывать нечто в истинном свете.

0

705

«О чем говорят бестселлеры»: Как устроен детектив

И какие книги детективного жанра советует почитать Галина Юзефович

В «Редакции Елены Шубиной» издательства «АСТ» вышла книга литературного критика Галины Юзефович «О чем говорят бестселлеры. Как все устроено в книжном мире». В ней она рассказывает о главных элементах знаменитых бестселлеров и популярных книжных жанров. The Village публикует главу про детективы и список лучших сравнительно новых книг о расследовании преступлений.

https://lamcdn.net/the-village.ru/post-cover/cy0wyBnJXOTJMJrftkjHPA-default.jpg

Появление детектива

Истоки детективного жанра принято нынче искать где угодно — то в древнеегипетской литературе, то в средневековой китайской, но на самом деле детектив — изобретение европейское и сравнительно новое. Понятно, что литература о расследованиях преступлений не могла возникнуть раньше, чем собственно расследования, а ими (сегодня нам это странно представить) никто всерьез не занимался до начала XIX века. До этого идея медленного, целенаправленного, подчиненного определенным правилам поиска преступника никому просто не приходила в голову — злодея либо ловили по горячим следам, либо изобличали очевидцы, либо выдавала какая-то нелепая случайность. Специально обученных людей, призванных планомерно охотиться на преступников, вычислять их мотивы, собирать улики и устанавливать алиби, банально не существовало.

Первооткрывателем и первопроходцем в этой области суждено было стать человеку, выразимся аккуратно, с далеко не безупречной репутацией — Эжену Франсуа Видоку. У нас его знают преимущественно как создателя сыска политического (и в этом качестве традиционно не любят) — на некоторое время его имя даже стало нарицательным в значении «доносчик», «пособник власти в борьбе со сводобомыслием» (именно так его использует Пушкин в известной эпиграмме, бросая в лицо своему давнему оппоненту Фаддею Булгарину обидную дразнилку «Видок Фиглярин»).

Однако, помимо политического сыска, Видок (к слову сказать, сам бывший преступник, с некоторой периодичностью возвращавшийся к прежнему ремеслу) создал и сыск уголовный. В 1811 году он обратился в полицейскую префектуру Парижа с предложением организовать и возглавить специальное подразделение по расследованию особо тяжких и запутанных преступлений. Так на свет появилась легендарная Сюрте — департамент французской полиции, состоявший поначалу преимущественно из бывших преступников (Видок был убежден, что вора может поймать только вор) и послуживший прообразом американского ФБР, английского Скотленд-Ярда и других подобного рода институций. А выйдя в окончательную отставку, в 1833 году Эжен Франсуа преподнес будущим авторам детективных романов еще один бесценный подарок — основал первое в мире частное сыскное агентство (сам он его именовал «частной полицией»). Именно подвиги Видока, цветисто и не вполне достоверно описанные им в скандальных мемуарах, в 1841 году побудили Эдгара Аллана По создать первый в истории литературы настоящий детектив — знаменитый рассказ «Убийство на улице Морг».

Под влиянием новостей из Франции героем своего рассказа он сделал француза, обедневшего аристократа Огюста Дюпена, безупречного мыслителя и интеллектуала, а место действия перенес в Париж. За «Убийством на улице Морг» последовали еще две истории о приключениях Дюпена — «Тайна Мари Роже» и «Похищенное письмо», после чего По охладел к новоизобретенному жанру и забросил свои детективные эксперименты. Однако золотой канон детектива, его базовая архитектура были сформированы в этих рассказах весьма основательно и, как показал дальнейший опыт, надолго; собственно, основные принципы не теряют актуальности до наших дней. Как и во времена По, детектив сегодня, подобно Земле в древних космологических представлениях, покоится на трех слонах: фигуре сыщика, структуре сюжета и антураже (или, если угодно, фоне, на котором разворачивается действие).

Фигура сыщика

Несмотря на формальное равенство всех трех слонов, в действительности один из них немного равнее (ну, или просто крупнее) прочих — подлинной основой любого детектива, конечно же, была и, вероятно, навеки останется фигура сыщика. Неслучайно же мы куда чаще говорим «детективы о Шерлоке Холмсе» или «…о Харри Холе», чем «детективы Артура Конан Дойла» или «детективы Ю Несбё». Фигура эта обладает определенными особенностями, ярче всего заметными в сравнении с героями произведений других — более психологически достоверных — жанров. Не так давно я попросила своих студентов вспомнить, что они знают о конан-дойловском Шерлоке Холмсе. После расчистки позднейших напластований, привнесенных в образ великого сыщика многочисленными экранизациями, удалось доподлинно установить следующее. Холмс курит трубку, играет на скрипке, а иногда употребляет наркотики. Он происходит из семьи среднего достатка и в свое время окончил Оксфорд. Он эксцентричен и неаккуратен во всем, что не касается его работы. У него тонкий нос с горбинкой, он высокого роста и очень худощав, но при этом силен и в молодости всерьез занимался боксом. Он асексуален, никогда не был женат, но однажды слегка увлекся аферисткой по имени Ирэн Адлер. Он способный химик, но при этом удивительно невежественен в большинстве других дисциплин (к примеру, не знает, что Земля вращается вокруг Солнца, и отказывается хранить эти сведения в голове). Он холоден, ему неведомы сильные эмоциональные привязанности. Дела он расследует, опираясь исключительно на свой патентованный дедуктивный метод. У него есть старший брат Майкрофт.

Собственно, вот и все — этим наша информация о Холмсе исчерпывается. Мы не знаем, где он вырос и как прошло его детство, кто его родители и живы ли они. Мы не имеем представления, какие у него отношения с братом, что он изучал в Оксфорде, где выучился играть на скрипке, как у него с деньгами (видимо, не очень, раз он не может позволить себе снимать квартиру в одиночку; но при этом во многих рассказах он ведет себя как богач). Конан Дойл не знакомит нас ни с одним другом Холмса, помимо верного Ватсона. Мы ни в какой момент не становимся свидетелями его внутренней борьбы, угрызений совести, сожалений, сомнений, травм, обид, надежд, разочарований...

И дело тут вовсе не в том, что Конан Дойл — никудышный писатель и не может придумать нормального, живого и объемного героя. Конан Дойл отлично знает, что делает: хороший сыщик — это в первую очередь функция, его задача — расследовать преступления, и все, что для этой задачи не требуется, можно без всякого ущерба отсечь (попробуйте провести аналогичный мысленный эксперимент с Эркюлем Пуаро — поверьте, результат будет примерно тот же).

Пытаться сделать сыщика полноценным трехмерным объектом вроде Ивана Карамазова или Анны Карениной примерно так же нелепо и избыточно, как пририсовывать ноги к погрудному портрету или приделывать затылок барельефу. Сыщик должен быть ярким, обладать характерными чертами (вроде трубки, неутолимой любви к орхидеям или роскошных усов) и уметь ловить преступников, — а психологические глубины сыщику не только не нужны, но прямо-таки противопоказаны. На протяжении долгого времени классический романный сыщик оставался любителем (то есть последователем Эжена Франсуа Видока в его второй ипостаси частного детектива); профессиональным же полицейским отводилась роль в лучшем случае второстепенная, а в худшем — откровенно комическая, гротескная. Сыщик должен был вступать в поединок со злом не в силу скучной профессиональной необходимости, а по зову сердца — как истинный рыцарь, лишенный корысти. Неслучайно даже тема гонорара в классическом детективе почти никогда не затрагивается: сыщики либо вовсе отказываются от него из благородных соображений, либо передают заработанные деньги на благие дела, либо просто оставляют этот вопрос за скобками.

Хороший сюжет

Но, пожалуй, довольно о сыщике. Второй слон, поддерживающий основания детективного канона, — это, конечно, сюжет. Правильный детектив начинается с убийства — ни одно другое преступление не может составить ему достойную конкуренцию, поэтому тексты, в которых сыщику приходится иметь дело с грабежом, мошенничеством или другими сравнительно «вегетарианскими» формами правонарушений, встречаются реже и, как правило, менее популярны. Идеально, если убийство всего одно: так, герой повести Ивлина Во «Работа прервана», писатель-детективщик, гордо называет себя «однотруповым» писателем, утверждая, что второй труп автор выкладывает исключительно от беспомощности и неспособности иным способом провернуть романные шестеренки.

Итак, убийство свершилось, сыщик взял след, и с этого момента начинается последовательное разгадывание головоломки, в которой вместе с подлинными ключами автор выкладывает на стол перед сыщиком (а заодно и перед читателем) ключи ложные, пустышки, призванные направить следствие по неверному пути. По идее, в процессе чтения читатель ищет разгадку параллельно с сыщиком, однако в действительности соперничество между ними иллюзорно. В этом соревновании любой здравомыслящий читатель желает победы своему конкуренту и, как можно дольше оставаясь в неведении, испытывает при этом глубочайшее удовлетворение (нет ничего хуже, чем вычислить преступника и его мотивы раньше, чем это сделает Пуаро, лорд Питер Уимзи или Ниро Вульф).

Ну а разрешается детективная коллизия впечатляющим катарсисом: сыщик собирает всех подозреваемых в библиотеке или возле камина в гостиной (читатель, затаив дыхание, незримо устраивается на краешке стула в заднем ряду) и, неспешно изложив им ход своих умозаключений, указывает на преступника. Невинные оправданы, темная туча рассеялась, новых смертей не ожидается, добро торжествует повсеместно, зло в панике бежит, но ему негде укрыться от сыщика в сверкающих латах, с сияющим копьем наперевес. Читатели аплодируют, занавес опускается. Часто важным участником расследования становится помощник сыщика — у Эдгара По он был безликим и безымянным, однако уже Конан Дойл снабдил его лицом, именем и характером, сделав, по сути, таким же важным персонажем, как сам Шерлок Холмс.

Формально помощник помогает сыщику, однако на самом деле он — агент читателя, его задача — задавать своему блистательному другу ровно те вопросы, которые задали бы ему мы сами (именно поэтому помощник не слишком умен — как правило, немного глупее среднестатистического читателя, что, ясное дело, добавляет ему очарования в наших глазах). Именно поэтому помощнику, в отличие от сыщика, позволено демонстрировать немного человеческих слабостей, тонких переживаний и эмоциональных глубин — иначе нам трудно будет себя с ним проассоциировать и признать своим полноправным представителем в мире романа.

Правильный антураж

Ну и наконец, третий детективный слон — это антураж. В рамках классического детектива «задник» должен был максимально диссонировать с кровавой интригой. Чем ярче светит солнце над зелеными лужайками сельской Англии, чем степеннее жизнь на Манхэттене в районе Десятой авеню — где стоит дом Ниро Вулфа; чем жарче пылает камин на Бейкер-стрит, тем страшнее дела, вершащиеся по соседству. В английском языке даже существует специальный термин — «cozy murders» («уютные убийства»): дополнительное напряжение в них нагнетается за счет пугающего контраста между светом и тенью, космосом обыденной жизни и хаосом преступления. Такой тип детектива, надежно закрепленный на спинах трех слонов, часто называют whodunit — буквально «кто это сделал», и именно он оставался самым популярным в годы, предшествующие Второй мировой войне, во времена Гилберта Кита Честертона, Агаты Кристи, Дороти Сэйерс, Рональда Нокса и других корифеев. Рональд Нокс, католический священник, писатель, критик и радиоведущий (а еще большой любитель розыгрышей: однажды в радиоэфире он сообщил слушателям, что в Англии началась революция и Лондон захвачен коммунистами, спровоцировав тем самым нешуточную панику), взял на себя труд подробно сформулировать главные правила жанра.

В настоящем детективе не дозволялась никакая мистика — все события (даже самые фантастические и невероятные) должны были в конце концов получить рациональное, логичное объяснение. Убийца должен был появиться в первой трети книги и не пропадать из поля зрения читателя вплоть до самой развязки. Сыщик не имел права оказаться убийцей, и вообще читателю не полагалось наблюдать за мыслями и чувствами преступника «изнутри» (это правило было нарушено Агатой Кристи в ее шедевре «Убийство Роджера Экройда»). Орудием убийства не мог служить неизвестный науке и не оставляющий следов яд или какое-нибудь чрезмерно сложное техническое приспособление. Сыщик не должен был утаивать от читателя найденные им ключи или подсказки, а также полагаться на интуицию.

Ну и конечно, никакие случайности и счастливые совпадения не допускались ни при каких обстоятельствах. Ясный, позитивистский по духу и в высшей степени оптимистичный по общему настрою классический детектив привольно цвел на протяжении 20-х и особенно 30-х годов прошлого века. Однако накануне Второй мировой войны что-то в воздухе неуловимо изменилось — свет померк, тени удлинились, и в обществе начались поиски причин атипичной, чрезмерной, по мнению многих, успешности криминального жанра. То, что огромному количеству людей постоянно требовалась эмоциональная анестезия, которую обеспечивал детектив, многим стало казаться нездоровым симптомом.

Американский журналист и крупнейший литературный критик Эдмунд Уилсон, собираясь в 1944 году в Европу освещать события на фронте, написал для журнала The New Yorker небольшое эссе об истоках популярности детектива. Вот к каким выводам он пришел: «Мир в эти годы (в период между мировыми войнами. — Прим. авт.) был охвачен всепроникающим чувством вины и страхом перед надвигающейся катастрофой, которую, казалось, нельзя предотвратить, поскольку невозможно доподлинно установить, на ком же лежит изначальная вина. <...> Все по очереди оказываются под подозрением, а улицы так и кишат тайными злоумышленниками. Кажется, что все здесь виновны, над всеми равно нависла опасность. А потом внезапно убийца разоблачен, и — о, какое облегчение! — он, конечно же, совсем не похож на нас с вами. Он настоящий злодей, и его, наконец, вывел на чистую воду всеблагой и всезнающий сыщик».

Коротко говоря, Уилсон считал, что давящее и слабо отрефлексированное общеевропейское предвоенное чувство вины и тревоги искало выхода — и находило его в инфантильном увлечении детективным жанром, который дарил читателю блаженное забытье и уверенность в том, что во всем происходящем виноват кто-то другой, не он сам и не люди вроде него. Логичным образом в послевоенный период пристрастие к детективам начинает восприниматься как нечто не вполне достойное — как попытка эскапизма и ухода от реальных проблем (позднее такие же претензии будут предъявлять жанру фэнтези).

Параллельно с этим начинается расшатывание и размывание детективного канона: консервативный и старомодный whodunit отходит на периферию, а на авансцене теперь блистают разные формы так называемого «инвертированного» детектива — или детектива howcatchem, «как их поймать». Такой обратный принцип организации детективной интриги — от развязки к завязке, от определения убийцы к его поимке и установлению мотивов — смещает фокус с сыщика-джентльмена, на досуге развлекающего себя изысканной головоломкой, на трудягу-полицейского, идущего по следу убийцы.

В детективах становится заметно больше крови, интрига усложняется и ветвится, а многие правила, незыблемые для Рональда Нокса, теряют свою актуальность — так, сегодня никто уже, в общем, не отрицает существования профессиональной интуиции, а значит, в определенных пределах полагаться на нее тоже не зазорно. Однако несмотря на многократные изменения в статусе (от изысканной интеллектуальной игрушки к социально не одобряемой форме эскапизма, затем — к малопочтенной забаве для низших классов, а оттуда — снова вверх, к каким-то заоблачным и не вполне пока осязаемым высям) и прочие серьезные мутации, в основе своей детектив остается удивительно стабильным.

Эксцентричный, обаятельный сыщик идет по следу преступника, решая в процессе множество затейливых ребусов наперегонки с читателем. Помощник сыщика восхищается гением своего друга, а попутно объясняет и комментирует его действия. Мирное течение жизни нарушено вторжением сил зла, и только сыщику по силам восстановить изначальную гармонию — что он непременно осуществит в финале. И до тех пор, покуда все эти принципы остаются незыблемыми, пока добро уверенно торжествует над злом, мы всегда можем рассчитывать найти в детективе утешение в скорбях, укрытие от насущных проблем и безотказную анестезию. Ну а если кому-то это стремление кажется инфантильным, что ж, пожелаем ему никогда в жизни не испытать потребности ни в чем подобном.

Пять хороших (относительно) новых детективов

Элизабет Джордж. «Картина без Иосифа»

Элизабет Джордж — единственная в мире американка, научившаяся писать классические английские детективы лучше самих англичан. Аристократ-инспектор Томас Линли и его помощница, детектив Барбара Хейверс (девушка из народа) отправляются в мирную английскую деревню расследовать странную смерть местного викария, а находят, как водится, целый клубок зловещих тайн.

Ян Мак-Гвайр. «Последний кит, или В северных водах»

Не роман, а выставка достижений детективного хозяйства: Викторианская эпоха — мрачная, волнующая и антигигиеничная, восстание сипаев, зловещие клады, брутальные китобои, арктические льды, предательство, убийство, сексуальные перверсии, кровь, золото и опиум... Из сплошных штампов и литературного вторсырья Мак-Гвайр ухитряется собрать конструкцию настолько головокружительную, что периодически хочется себя ущипнуть: ну нет, так хорошо просто не бывает.

Ной Хоули. «Перед падением»

Над морем разбился небольшой частный самолет, все пассажиры которого погибли — за вычетом художника Скотта Берроуза, случайно оказавшегося на борту, да маленького мальчика, которого он чудом вытащил из-под обломков. Теперь Скотту предстоит очистить свое доброе имя от павших на него подозрений, а заодно выяснить, кто же на самом деле виновен в случившемся.

Кейт Аткинсон. «Преступления прошлого»

Романы англичанки Кейт Аткинсон о сыщике Джексоне Броуди — идеально выстроенные детективы, в которых сюжет парадоксальным образом не главное. Вот уж кто не скупится на психологизм, эмоции, отношения и прочую не имеющую прямого отношения к основной интриге роскошь! В «Преступлениях прошлого» Броуди придется распутать несколько, на первый взгляд, не связанных между собой криминальных сюжетов, разворошить добрый десяток осиных гнезд и пережить собственную экзистенциальную драму — трогательную и убедительную.

Пола Хокинс. «Девушка в поезде»

Одинокая лузерша Рейчел каждый день ездит в город на электричке и наблюдает через окно за буднями идеальной семейной пары. Рейчел даже придумывает своим любимчикам имена — Джесс и Джейсон. Но однажды утром на их крыльце происходит нечто странное, а после Джесс пропадает, и, похоже, никому, кроме Рейчел, нет до этого дела... Неожиданный, психоаналитичный и совершенно захватывающий роман мгновенно сделал Полу Хокинс одним из самых продаваемых писателей в мире — и это, ей-богу, не тот случай, когда у нас есть повод усомниться в здравости массового вкуса.

0

706

Ребенок видимо где-то на либероресурсах начитался о Сталине. Вывод: Сталин тот же Гитлер. После трудового дня в саду и бани шевелить мозгами очень сложно.
Посоветуйте что-нибудь для сравнения почитать.

0

707

OK-koalla написал(а):

Посоветуйте что-нибудь для сравнения почитать.


Рекомендую почитать Николая Старикова.

https://nstarikov.ru/books

Отредактировано Strannik (2018-06-10 22:16:30)

0

708

Спасибо, Странник.

0

709

OK-koalla написал(а):

Ребенок видимо где-то на либероресурсах начитался о Сталине. Вывод: Сталин тот же Гитлер. После трудового дня в саду и бани шевелить мозгами очень сложно.
Посоветуйте что-нибудь для сравнения почитать.


Наверное, Николая Старикова "Сталин".

Отредактировано Абгемахт (2018-06-11 12:52:12)

0

710

Strannik написал(а):

Рекомендую почитать Николая Старикова.


Отпередил!

+2

711

Джим Стейнмайер. Исчезающий слон, или Как иллюзионисты изобрели невозможное. М.: Rosebud Publishing, 2018.

float:left«Книга Джима Стейнмайера — профессионального иллюзиониста, работавшего в том числе и с Копперфильдом (для него он придумал фокус с исчезновением статуи Свободы, прославивший артиста) — "Исчезающий слон" раскрывает секреты знаменитых фокусов золотой эпохи сценической магии, уместившейся между изобретениями электромагнита и телевидения. "Исчезающий слон" читается как увлекательный детектив: Стейнмайер перерабатывает десятки малодоступных источников, пытаясь восстановить давно забытые секреты мастерства великих иллюзионистов, чья двусмысленная слава была так велика, что их приглашали выступать перед королевскими особами и президентами. Но описания промышленного шпионажа между фокусниками и раскиданные по страницам книги схемы иллюзионов не должны вводить в заблуждение: на поверку "Исчезающий слон" тоже оказывается книгой о философии — критически важной сегодня».

Я видел чудо. Это случилось в декабре 2015 года в городе Чандигарх, что в двух часах езды от Дели. Несмотря на место действия, произошедшее не имело отношения к йоге, сиддхам и восточной мистике в целом — дело было в одном из корпусов математического института, организации максимально светской. В поездке я думал научиться играть в преферанс, поэтому взял с собой колоду карт. Колоду увидел друг, у которого я остановился в кампусе института. Он отреагировал на нее, как если бы из моей дорожной сумки вылезла ядовитая змея. Оказалось, что он давно и всерьез занимается карточными фокусами и трюками — настолько всерьез, что решил с ними завязать, как завязывают с наркотиками: в какой-то момент непрерывная тасовка и пальмирование стали съедать время, предназначенное работе. Через несколько минут его оторопь сменилась воодушевлением, и он предложил показать мне «самый сложный карточный фокус мира». Разумеется, я согласился.

Сначала друг предложил мне загадать карту, затем число от одного до пятидесяти двух. Затем попросил снять с верха колоды то количество карт, которое я загадал, и перевернуть лежащую рубашкой вниз карту. Я снял одиннадцать карт и обнаружил семерку треф. Ту самую карту, которую я загадал минутой раньше.

Что делает этот фокус самым сложным в мире? Полное отсутствие контакта, даже скрытого, престидижитатора с колодой. Ни в момент тасовки, ни во время загадывания или снятия карт показывающий фокус даже пальцем не касается рубашек. Поражены были мы оба. Мой шок оказался глубже, дав глубокую и до сих пор ползущую трещину в рациональном восприятии реальности. Возможно, свою роль сыграло специфическое окружение, начинающееся ровно за стенами кампуса — с разгуливающими по улицам под звон колокольчиков нарядными слонами, с торговцами, бережно заколдовывающими замки своих магазинов с наступлением ночи, храмами Кали с их тягучей неземной атмосферой и странным поведением птиц вокруг. Возможно, все это сыграло свою роль. Но все же, но все же — мир, к которому я привык, рухнул, когда я перевернул двенадцатую карту.

Это хорошо известный фокус под названием «Эффект Бергласа». Если вы поищете раскрытие его секрета в сети, то — в худшем случае — найдете десяток видеороликов с его демонстрацией на Youtube, под которыми множатся комментарии, что это простейшая постановка с заранее подготовленным человеком из зала. Большинству людей вполне достаточно этого объяснения. В лучшем — выйдете на одноименную книгу Ричарда Кауфмана, автора 33 трудов по сценической магии (в общей сложности он приложил руку к 132 книгам, и еще шесть готовятся к выходу). Не стоит удивляться такому размаху: несмотря на свой пыльный, траченный молью образ, сценическая магия до сих пор мировая индустрия с оборотом в несколько миллиардов долларов (например, в позапрошлом году ветеран иллюзионизма Дэвид Копперфильд, чье имя у многих связано с временами, когда в кинотеатрах еще шел фильм «Титаник», заработал 64 миллиона долларов), поэтому спрос на секреты фокусов стабилен. Впрочем, «Berglas Effect» Кауфмана разочарует читателя, рассчитывающего на простой ответ: на протяжении четырех сотен страниц трюк так и не раскрывается. Почему? Потому что никакого трюка в собственном смысле слова нет, есть только сложная техника управления вниманием и философия, стоящая за ней. Философия в определении Оксфордского словаря — «настоящее или напускное спокойствие, несмотря на расстройство или трудные обстоятельства».

0

712

О чем чаще всего общаются творческие люди? Как мной было замечено - самая наболевшая и актуальная тема «Как сделать шедевр/хит»

У каждого, у кого хоть раз получилось начинает задумываться о том, как же это случилось, как это повторить и главное, почему остальные 70-90% попыток не удались.

У меня тоже есть несколько фото-хитов, которые уже путешествуют по интернету, крадутся, копируются и привлекают новых клиентов. Очень хорошие книги, которые мне в этом вопросе помогли это:
1. Мальколм Гладуэлл «Гении и аутсайдеры»
2. Дениэль Канеман «Думай медленно, решай быстро»
3. Стивен Кинг «Как писать книги»
4. Элизабет Гилберт "Ваш неуловимый гений" (выступление на Tedx)

Резюме этих трёх книг
Талант это всего лишь 10%, остальные 90% это регулярный труд.

Чтобы входить в поток, нужно тренировать интуитивную систему мышления нашего мозга. Не путайте с интуицией, это разные вещи. Мастерски овладеть этой системой мышления получается примерно через 10 тыс. часов работы при условии регулярного получения обратной связи и ее внеднению.

Стивен Кинг, один из самых плодовитых на бестселлеры писателей,рассказывает как постоен его рабочий процесс - он просто каждый день пишет при любых условиях.

Как-то раз я присутствовала на сьемках с группой Эстрада-Рада и они рассказывали про то, как была написала песня "Вите надо выйти". Она была написана спонтанно за очень быстрое время, будучи сделанной из шутки и баловства. Как говориться, у Вселенной есть чувство юмора.

Сейчас я читаю и делаю упражнения из книги "Путь художника" Джулии Кемерон, это трехмесячный курс для творческих людей, позволяющий вывести свое творчество на новый уровень. И мне очень интересно куда меня заведет этот эксперимент.

Жанна Хлебнова. Фотограф.

+1

713

Strannik написал(а):

Как-то раз я присутствовала на сьемках с группой Эстрада-Рада и они рассказывали про то, как была написала песня "Вите надо выйти". Она была написана спонтанно за очень быстрое время, будучи сделанной из шутки и баловства. Как говориться, у Вселенной есть чувство юмора.


Видеожурнал Fact Magazine уже много лет ведет рубрику "Хит за 10 минут". Музыкантам предлагают написать хоть что-то за 10 минут. Многие говорят, что основная идея будущего трека рождается быстро, именно за это время. А можно трек мурыжить сутками и не факт, что что-то получится.

0

714

Абгемахт написал(а):

Видеожурнал Fact Magazine уже много лет ведет рубрику "Хит за 10 минут". Музыкантам предлагают написать хоть что-то за 10 минут. Многие говорят, что основная идея будущего трека рождается быстро, именно за это время. А можно трек мурыжить сутками и не факт, что что-то получится.


Камрад ты бы из своего творчества что-нибудь выложил! Интересно!

0

715

Strannik написал(а):

Камрад ты бы из своего творчества что-нибудь выложил! Интересно!


Хочу сделать ремикс на Above & Beyond - "Sun In Your Eyes". Пока делаю наброски!

0

716

Марат, мы с тобой как-то про Ремарка говорили. Ты рекомендовал несколько его книг. Хочу наконец-то прочитать. Но вот подзабыл, какие ты рекомендовал.

0

717

Strannik написал(а):

Марат, мы с тобой как-то про Ремарка говорили. Ты рекомендовал несколько его книг. Хочу наконец-то прочитать. Но вот подзабыл, какие ты рекомендовал.


"Три товарища", наверное, и "На Западном фронте без перемен"?

+1

718

Абгемахт написал(а):

"Три товарища", наверное, и "На Западном фронте без перемен"?


Наверное они. Спасибо. А они сюжетом не связаны или какую-то надо читать в первую очередь?

0

719

Strannik написал(а):

Наверное они. Спасибо. А они сюжетом не связаны или какую-то надо читать в первую очередь?


Нет, никак не связаны.

0

720

Strannik написал(а):

А они сюжетом не связаны или какую-то надо читать в первую очередь?


Вроде нет, отдельные книги. Да я уж и давно читал, еще в детстве. Из "Фронта"-то только и помню, как они в концлагере всем бараком мастурбировали и эпизод, когда его товарищу снарядом снесло половину туловища, а в губах осталась торчать сигаретка, которая потом истлела до губ и зашипела!

Сейчас-то уже поди Ремарка неинтересно читать, но он из набора "обязательных книг, которые должен прочесть каждый"!

0


Вы здесь » Беседка ver. 2.0 (18+) » Литературная страничка » Что нынче почитать можно?